Rise of the Twilight. Karabukhov image - World of Infinitas Realization Studio

Сумеречный Восход. Карабухов.

Ох... Сколько ни рассказывай, сколько ни вспоминай, а к концовке заветной всё равно подходится придётся. Вот и мы с вами уж много словес замолвили за героев наших. Настало же время окончить историю нашу о войне великой с ханом Бинбаши. Не буду я расписывать на сотни страниц про вторжение страшное. Буду лишь итоги подводить, да лишь о главном слово молвить. Одно скажу.... Страшные времена тогда настали для Москанской земли. Едва потерял государь Крашич, друга своего бесценного Варфоломея, как вторглись полчища ханские в земли Черемухинска. Посадник местный, Дмитрий-пьянчужник, не успел за подмогой послать. Беда нахлынула на волость его несчастную. Не было у Дмитрия нашего воинства достойного. Как узнал, что ордынцы идут в числе большом, так и возопил он в сердце своём и задрожал. Прошло воинство Чугудай-полководца и ханского убивца по многим деревням и сёлам. Всё посжигали они на своём пути. Жителей местных, кого в рабство угнали, а кого и вовсе в реке затопили. Дмитрий наш войско из стрельцов пограничных послал. Но разбиты были стрельцы у реки Завошь. Пал и воевода их храбрый и все начальные люди. Чугудай же-разбойник приказал стрельцов пленных схватить и из луков перестрелять. Глядел он на пленников бедных и ухмылялся от тёмного злорадства. "Так-то вы, стрельцы, из ружей-то ваших и залпу не дали", - хохотал во весь голос Чугудай, "Теперь же знакомьтесь с луками нашими". Выставили ордынцы стрельцов в шеренгу большую, и айда палить по ним из самострелов и луков. И столько они стрел и болтов по несчастным выпустили, что когда умерли мужи москанские, то тела их в ежей оборотились. Те, кто ещё жив остался от стрел ордынских, забиты были ятаганами и тесаками. Лично Чугудай убил тогда до пятисот воителей. Саблей разрубал своей и сапогами коваными глотки ломал. Смеялся он в лица убиенных и приговаривал со злобою великой. "Так-то познали вы луки наши, окаянные москанцы", - слышался голос его по всему полю боя, "И сабли булатные познали". Поводил Чугудай саблей по телам черемухинцев. Видит, стрелец один, живой ещё. Ударил он того саблей по голове и линию кровавую начертил на черепе его. Кровь же обрызгала тогда Чугудая. Облизнуть решил полководец ханский клинок свой багровый. Скривился при вкусе москанской крови и выплюнул её вскоре наземь. "Даже кровь ваша поганая... Как и весь ваш род", - с презрением великим рыкнул прислужник ханский. Позвал он слугу своего тогда, ордынца юного. Подбежал к нему юноша с волосами длинными и поклонился. В миг развернулся Чугудай и полоснул саблей своею юнца. Тело ордынца мигом на две части раскололось. Взглянул он на клинок багровый снова, осмотрел его с эфеса до лезвия, и как прежде, языком по нему поводил.

"А наша кровушка сладка и приятна", - с усмешкою злобной Чугудай прошептал, "Не то, что ваша, москанская. Наша кровушка мёдом пахнет. Ибо сами мы люди верные и чистые". Обернулся он потом к воинам своим. О победе великой долго молвил, хана Бинбаши расхваливал и богов тёмных до небес возносил. Говорил он, что Черемухинск уже близко, и надлежало ордынцам взять городишко поганый, да порезать там всех до единого. Дмитрий же, посадником будучи, велел жителям Черемухинска оружие в руки взять. Пушек в городе было мало, всего-то три. Да и ружей запасы к концу подходили. Ведь разбили тогда стрельцов у Завоши и стрелять уж было некому. Ополченцы одни воевали при Черемухинске.
Чугудай же двинул своё войско к городу и в кольцо его взял. Поначалу велел он обстреливать его из камнемётов и бомбард простых. Посоветовал ему один из нойонов лестни да башни готовить, да не согласился с ним полководец ханский. Полоснул он нойона своего по шее клинком и кровь слизал с лезвия багрового. "Никаких походов на стены", - говорил тогда Чугудай воинству ордынскому, "Будем обстреливать город из орудий, пока стены его не рухнут. Хватит уже чистую кровь ордынцев проливать. Беречь надо нам каждого воина!". Лицемерил и лгал ордынский негодник. И не думал он никогда про то, как воителей своих сберечь. Не пускал он такие мысли в голову свою очернённую. Просто приказ получил он от хана Бинбаши, чтоб ордынцев не тратить впустую. Черемухинск же был ещё не Москаном, а лишь волостью приграничной. Седмицу целую работали орудия, и обрушивались ядра и камни на городские стены. Не выдержали вскоре стены и дрогнули. Посыпалась кладка каменная, да башни могучие обвалились. Влетели тогда ордынцы на конях своих в пределы городские. Никого они в тот день и не пощадили. Дмитрий же-посадник дружинников своих согнал к хоромам белым. Выстроились дружинники и обороняться готовились. До последнего сражались они в тот день. До последнего воина бились, молодцы храбрые. И Дмитрий сам с клинком могучим рубал ордынцев. Выпил он тогда немало мёду и браги, но не сразила его хмель-матушка как медведя молнией, а силушки придала мускулам тугим. Так и рубил он на части степняков проклятых, головы сносил, да конечности отсекал. Но заметил его Чугудай в гуще сражавшихся. Вынул он иглу отравленную и всадил со всей силы в горло посадника бедного. Схватился посадник за горло своё, боль великую чувствую. Вырвало его тогда на землю черемухинскую кровью и органами внутренними. Долго рвало его в тот день, да так рвало, что тело его трещинами покрылось, да в труху оборотилось

Ибо яд тот, что у Чугудая имелся, вовсе не с мира нашего прибыл, а от Цербера окаянного. Бинбаши-хан желал страданий великих людям москанским. И желал, чтоб гибли они в мучениях страшных. Вечером того же дня до тла решили ордынцы Черемухинск сжечь. Повелел Чугудай в каждые дома по факелу кидать. И к ночи превратился город великий в обитель пламени яркого и смертоносного. Долго ещё горел Черемухинск. И долго слышались вопли несчастных, что из пламени адского выбраться не сумели. Опосля отослал Чугудай гонцов к Бинбаши и сказал, что покончил с москанцами. Бинбаши же обрадовался подвигам полководца своего и повелел ему продвигаться дальше. "Скажите визирю моему и военачальнику, чтоб дальше в Москан углублялся", - говорил хан ордынский гонцам Чугудаевым, "Я же к Шацку выдвинусь с войском большим. Наёмников много примкнуло ко мне, да дикарей. С двух сторон будет Москан разрушать. Не успеет Колька Крашич одно войско бросить, чтобы нас остановить, как новые рати приходить будут, да царство его в пепел превращать". Кланялись гонцы ужасному хану в ноги, целовали туфли его, а затем следовали к Чугудаю обратно в Черемухинск.
В Москане же ужас великий возник, когда прибыли посланники с вестями тяжкими. Сразу же ко двору Николая, государя нашего, пожваловали. Били ему челом посланцы из волостей пограничных, да не смели глядеть в лицо самодержца. Ибо знали, что самодержец горе великое перенёс, и скорби предавался. Холоден стал Николай и бледен. И не говорил ни с кем после смерти друга своего, Варфоломея. Вот и прознали посланцы эти про горе царёво, и даже взгляд на него не смели бросить. Но вести тяжкие передать должны были, так как к закату солнце Москанское клониться начало, и царство огромное под угрозой исчезновения оказалось. И Симеон и Файдулла его ненаглядная, и все военачальники были тогда во дворце государевом и слушали они слова гонцовские.

"Не вели казнить, правитель, вели слово молвить", - в ноги падали посланники волостные к царю нашему, Николаю, "Горе случилось в землях Черемухинска. Горе и бедствие. Пришла орда Степная, да город сожгла весь. Селения уничтожили, да люд простой забили. Стрельцов гарнизонных от Дмитрия-посадника всех перебили стрелами". Страхом озарилось тогда лицо Николая. А после гневом могучим. И Симеон с героями нашими хмурым стал и угрюмым. Помрачнели тогда, словно тучи грозовые, военачальники москанские, ибо знали они, что напасть великая обрушилась на царство. Гонцы же молвить продолжали, и слёзы горькие из их глаз заструились. "Убили всех ордынцы поганые", - слышались вопли посланников по всему тронному залу, "Саблями зарубили. Копьями закололи. Топорищами на части разделали". "А что ж вы здесь-то делаете?" - заговорил тогда Андрей Крашич, сын государев и первый полководец, "Отчего не остановили ордынцев? Они ж люди дикие, со стрелами и копьями воюют. А мы цивилизованны... Пушки и ружья уже давно у нас в почёте. Где же ваши-то пушкари? Неужто стрекоча дали, да в леса дремучие убегли?". Возопили тогда послы волостные и едва не затрясли головами. "Да какие ж, батюшка, пушкари, коли ордынцев там двести тысяч пришло. Наёмники с ними из восточных земель, да из южных. Чугудай-подлец за седмицу Черемухинск взял. А Бинбаши же к Шацку движется. Посадники все воинства бросили, да побивали их ордынцы, как псов позорных. Молим государя нашего, чтоб воинство прислал большое. Не можем сдержать мы силы ханские". Живо тогда вскочил Николай с трона, да посох свой со всей мощи о пол обрушил. Гнев великий и необузданный поселился в душе его. Слишком много он натерпелся в последние дни. То Хунхар проклятый убить его пытался и крамолу разнести, то друг его верный пал от магии чёрной. "И ещё, государь", - заговорил один из гонцев, что длинною бородою выделялся, "Ханское войско видели мы. Бинбаши же стяги сменил. Да козу дьявольскую на знамя водрузил. С демонами связался проклятый степняк. Всех он нас в могилу загонит, коли не отбросим его из Москана!". Снова ударил тогда посохом Николай могучий, да так ударил, что посох его царский потрескался. "Не бывать приспешникам Мрака на земле Москанской!" - вскрикнул государь наш великий во весь голос. И крик его едва не оглушил военачальников и придворных, что собрались в его тронном зале. "Не бывать негодяям на земле нашей! Бинбаши же заплатит за всё! Высокую цену заплатит!".

В день же тот повелел Николай Крашич воинство великое со всего Москана собирать. Вызвал он на совет военный всех, кого знал и ценил, как братьев своих и сестёр. Обещал он народу москанскому и посланцам волостным, что хана к ответу призовёт. На совете же молвил, что не станет терпеть ордынцев на земле родной, и что изгонит он их как можно скорее обратно к Ушкуй-гамбре. Никогда ещё прежде не видывали герои наше столь грозного государя. Впервые в жизни своей предстал он пред ними, не как мягкосердечный властитель, а как воитель страшный и буйный. Гневом озарились великим очи Николаевы. Ярость так и пылала на лике его царственном. Как козу помянули посланники, так и переменился правитель Москанский. Вспомнил он, как умирал на смертном одре друг его верный. Вспомнил про то, как про козу он дьявольскую молвил, и Цербера окаянного лихим словом поминал. Чуял государь наш, что Бинбаши и никто иной - виновник убиения товарища его храброго. Варфоломей храбрым мужем слыл среди воинов Москанских, до маршала первого дослужился и власть его едва ли не вседержавной была. Ценил и любил его Николай как друга преданного и старинного. Тогда же на совете утверждал Николай, что должно отмстить Бинбаши за гибель товарища его верного. "Ты точно уверен, отец, что именно хан имел дерзость умертвить нашего возлюбленного маршала?" - вопросил в тот день Андрей батюшку своего самодержавного, "Неужто и правда, Бинбаши с Мраком связался? Да так связался, что проклятия насылать вздумал?". "Коза...." - ответствовал на это могучий Николай, "Коза демоническая - ключ ко всему. Если Бинбаши и не насылал проклятья, он всё равно виновен. Он верует в того, с кем мы боролись долгие годы. Церберу Изначальному не воцариться в нашем мире! Азис не слышит мои молитвы... Значит, сами управимся. Пойдём войной на Бинбаши и изгоним его из земель наших. А после... Отыщем виновника торжества". Слушали речи царские остальные военачальники и головами кивали. Согласились с самодержцем и Симеон с возлюбленной своею, Файдуллой. "Дело говоришь, властелин", - послышался голос Симеона Чопорийского, "Бинбаши хотел войны ещё давно... Это он заслал к тебе Хунхара проклятого. Крамолу пытался в землях князей твоих устроить! Он хотел войны... И он получит её!". И Файдулла государю хвалебные речи вознесла. Говорила она владыке своему, чтоб скорее он воинство сбирал, и ордынцев прочь из земли Москанской изгонял. Вспомнила тогда Файдулла про мучения свои в Орде. Ведь степнячкой она родилась и множество бед постигла. Так и мучалась бы она до сих пор в гаремах ханских, если бы не удача великая.

В следующие три дня готовилось воинство Москанское для отправки на войну. Андрея Крашича государь великий поставил руководителем силы великой. Андрей наш давно уже был в генералах и в маршалы метил. Но на битву не стал отправлять сына своего Николай. Оставил он его как командующего в столице. В Черемухинск же было велено отправиться гетману козацкому, Краеву-Скирос. Помогать ему надлежало воеводе Зарецкому, что к дочерям царским стыд имел приставать. Не люб он был для Николая и даже не мил за буйные нравы и ярость необузданную, но храбрость Рогволда была безгранична, и потому чин высокий имел этот муж и славу на всю страну. Войско из тридцати тысяч собрали москанцы. Было из них половина казаков Блажковских. Симеона же и верных товарищей его также оставили в столице, ибо ценными они были более всего для Николая. Не желал государь расставаться с верными друзьями своими. За Краева-Скироса же он беспокоился не сильно, ибо знал, что гетман этот и в аду сумеет выстоять и победу достать. Зарецкий же был государю не мил, и потому решил Николай, что лучше будет, если Рогволд в новой битве себя проявит. Выдвинулось войско из столицы и двинулось со всей скорости к краю Черемухинскому. Отдыхали они совсем редко, ибо понимали, что привалы частые на пользу противнику пойдут. Чем быстрее доберётся воинство Москанское до ханской орды и чем быстрее с ним в битву вступит, тем лучше будет для всей земли государевой и для всего его славного народа. Промедление же могло на гибель обрести державу великую. Не дремал ведь ордынский салтан, а с каждым часом всё глубже и глубже продвигался по землям Москанским. Настигли вскоре воинства Зарецкого и Краева-Скироса силы степные. Чугудай-разбойник Черемухинск и окрестные селения в пепел превратил, и двигаться решил к Карабуховску. Но вовремя подоспели богатыри москанские. Дали они бой ордынцам у Карабуховска на равнине просторной. Чугудай же бросил конницу свою на врагов, уповая на быстроту жеребцов степных и стрелы ордынские. Но не вышла у степняков победа в тот день. Краев-Скирос же отступление ложное сделали. Завёл он ордынцев в леса глухие, да в такой капкан завёл, что не выбрались супостаты живыми. Конников всех казаки порубали да постреляли. Затем же Зарецкий богатырей своих и гусаров на иные ордынские части двинул. Испугались степняки, да в бегство обратились. Чугудай же в ярости дикой взвыл. Велел он воинам своим спасаться. Сам же бежал, подобно трусу окаянному. Даже оружие с собою не взял. Летел со всей скорости в ханскую ставку. Чуял, что не жить ему вскоре, ибо не любил Бинбаши новостей плохих.

Но должен был он доложить властелину о поражении. Радовались в тот день Москанцы и ликовали. Громко кричали они от счастья необъятного. Сумели ордынцев поганых отбросить! Пир великий устроил Краев-Скирос в честь победы великой. Зарецкий же более всех ликовал, да так обпился в день тот победный, что целые сутки подняться не смог. "Вот так-то братцы" - говаривал гетман козацкий соратникам своим, чарочку вина подымая над головой, "Вот и сумели мы поганцев отбросить. Вот так и пали они без чести и славы. Вот она силушка-то богатырская какая! Не сломать её ятагану степняцкому!".
Послали потом сообщение царю-самодержцу в столицу. Сказал Краев-Скирос, что воинство ордынское разбито, а полководец его Чугудай с поля боя спасаться изволил. Называл он Чугудая не воином, а псом позорным и трусом окаянном. Весть благостную голуби быстро в столицу доставили. Радовались тогда военачальники столичные, что победу удалось одержать при Карабухове. Славили все отважного Краева-Скироса, что разбить сумел степняков распроклятых и в бегство обратить. Но не устраивал пиров никаких государь Москанский. Выслушал он новость от Симеона и Файдуллы, верноподанных своих, кивнул головой, а потом лишь в светлицу свою отправился и более не выходил до другого дня. Ликованию предались москанцы и союзники их, но не было у Крашича в душе чувства отрады. Знал он, что враг чудовищный ещё не повержен. Знал, что хочет супостат весь мир себе забрать, и люд простой в мигилу свести. Не говорил почти ни с кем государь великий. Ночами молился он всем Богам, которых знал. И Азиса Безупречного призывал на помощь народу Москана. Но как и прежде, не слышал его Азис и не отвечал на зов его. Не являлся ему даже во снах. Не понимал Николай, отчего старый знакомец его на помощь не идёт. Горесть его сильною становилась. Порою настолько горесть одолевала его, что не спал Николай совсем, а ночами бессонными лежал на кровати своей в одиночестве, да очами скорбными в потолок глядел. К царице своей приходить перестал.

И царица сама тоже не радовалась. Понимала она горе мужа своего возлюбленного, и лишь молилась за душу и здоровье его. Молилась она страстно и долго, порою также ночами глаз не смыкала. Вот что творилось тогда в царстве Москанском. Вот до чего Цербер окаянный властителей достойных довёл. Прошло ещё пара дней, и повелел Николай Крашич новое воинство отправлять, ибо услышал, что Бинбаши-хан уж к границам Шацка продвинулся. Карабухов и Черемухинск были отбиты военачальниками доблестными, и от ордынцев проклятых не осталось там никого. Но воинства Ушкуй-гамбры всё ещё по Москанской земле ходили. Не должно было допускать такое, что супостаты по родине гуляют, как в степях своих диких.
Позвал к себе Николай Андрея, сына своего, и велел ему лично воинство возглавить. Решился и сам Николай в доспехи снарядиться, да следом выступить за отрядами передовыми. Симеон же и Файдулла сопровождать должны были царя Москанского и грудью его прикрывать. Пришли как-то двое героев наших к государю отважному слово держать о народной молве и настроениях в войске. Выслушал их доклады Николай и закивал головой. Узнал, что народ духом воспрянул, и готов был ордынцев крушить. Многие уж стали в ополчения и солдаты приходить, да службу свою предлагать. Позволил себе тогда улыбнуться могучий Николай, ибо знал, что народ его за царя выступает, и супостата проклятого бивать хочет. Однако недоразумение странное в той беседе возникло. Файдулла же речь молвила о полиции царской и о воеводах могучих, что в столице солдат собирали. И только хотела она речь свою закончить и поклониться государю до пояса, как рухнула она без сознания и едва не расшиблась. Отнесли Файдуллу лекари в палаты великие, где знахарством и исцелением занимались.

Беспокоился сильно за возлюбленную свою Симеон. Не знал он, что с подругой его приключилось. Вскоре знахари и лекари царские вышли к воителю чопорийскому. "И как же моя лебедица?" - вопросил их тут же Симеон, ибо сердце его разрывалось от волнения, "Что с ней? Отчего она без сознания?". "Сознание возвратилось к ней", - ответствовали лекари и поклоны отвешивали, "Да не может она более в царёвой полиции службу служить. Не сможет ни клинок держать ни из пистоля палить. Дитя она под сердцем носит. Месяцев шесть пройдёт, и чадо твоё, боярин, на свет появится". Вздрогнул тогда Симеон от волнения сильного. Побледнел и покраснел. Но вскоре улыбка лучезарная на устах его воцарилась. "Слава Богам!" - вскрикнул от радости великой Симеон, "Неужто... И правда? Сын у меня родится или дочка". Побежал он потом к ладе своей в обитель лекарскую. Только увидел её в сознании и давай целовать и в губы и в щёки и в руки её. Улыбалась тогда Файдулла, как и возлюбленный её. Но не радовало лишь одно воительницу храбрую, что не сможет она ордынцев молотом крушить и из пистолей по ним стрелять. Рвалось её сердце в бой, да лекари воспрещали ей на царёву службу выходить. Молвили они, что в покое должна быть воительница, и чадо своё беречь до дня рождения его. Услыхал и Николай Крашич про Файдуллу. Пришёл он к ней тогда и освободил на время от службы в полиции царской. Симеону же он велел беречь возлюбленную свою как зеницу ока. Помолился он за здравие их, и вскоре вернулся обратно в покои свои. Горесть царёва улетучиваться стала. Порадовался он за героев наших. И даже скорбь его сильная с души спадать начала. Но всё же война оставалась войною. И надлежало царю Москанскому действия свои продумывать. Ибо Бинбаши зловредный, Церберов прислужник, не желал счастья на земле Москанской.
Сказал сыну своему Андрею государь в тот день. "Воинство великое сбирай, но Файдулла и Симеон останутся в столице", - говорил он отпрыску возлюбленному, "Не следует им в битву идти". "А по что же не следует?" - удивлялся тогда царевич, "Недаром же зовут их лучшими из лучших. Должны они отчизну свою защищать и хана проклятого на колени поставить!". "Файдулла дитя под сердцем носит" - ответствовал на то Николай,

"Не должно ей в битвах участвовать. И Симеону не должно. Нужно ему с подругою своею рядом быть, пока сын не родится. В столице им будет лучше. А мы же с тобою на войну отправимся, да Бинбаши поганца к ответу призовём. Вот что скажу тебе я, сын мой". Понимающе отнёсся к словам батюшки своего Андрей. Вечером того же дня послал поклон Симеону и Файдулле. Пожелал, чтобы чадо их родилось в спокойствии и радости, и чтобы в мире и покое семья их жила, и ссор и крамол не знала навеки. Поклялся, что лично прикончит хана и негодников его, дабы не смогли они вред причинить земле Москанской и людей её со свету сжить.

Moddb.com
Other continuations....